Меня зовут Софья Александровна Федорова, в военные годы я была заведующая Смоленской станцией переливания крови. Не люблю говорить о войне, но поделиться пережитым, рассказать о том, как мы спасали жизни под свист снарядов, о профессиональном подвиге своих коллег и об их самоотверженном служении общей цели, – Великой победе, – мой святой долг. Делюсь некоторыми воспоминаниями.
23 июня 1941 г. В ночь на 23 июня разбудил пронзительный вой сирен – тревога, первая настоящая, а не учебная, какие проводились раньше много раз. Первым побуждением было побежать на работу, где моему появлению не удивились, т.к. собрались уже многие. Днем меня назначили заведующей Донорским отделением Областной станции переливания крови. Началась многотрудная работа по организации донорских кадров, уже были раненые, нужна была кровь. Днем опять тревога.
24 июня 1941 г. Работы много, запасаю гемагглютинирующую сыворотку, т.к. обязанности эти с меня не сняты. Бегаю по предприятиям, учреждениям, нужна масса доноров. Ночью переливаю кровь, уже привозим в клинику раненым. Дома не ночую, в работе легче с коллективом, муж мой уже в войсках.
25 июня 1941 г. Опять ночую в донорском, хотя не до сна, ночью предстоит переливание крови в хирургическом отделении, раненые прибывают. От усталости и без сна чуть не падаю, но держусь, а впереди рабочий день. Днем еду на завод, хожу по цехам – договариваюсь о донорах.
26 июня 1941 г. Решила переночевать дома, надеясь восстановить хоть немного силы. Бессонные ночи сказались, и я заснула сразу, как легла. Проснулась в час ночи от пронзительного сигнала тревоги по радио. Вскочила, дрожу не то от холода, не то от страха. Быстро одеваюсь. Дом наш каменный, двухэтажный, стоит на горе около городского парка, и из окон видно все Заднепровье, пылающее от сброшенных бомб. Светло как днем, а бомбы все ухают, видные на расстоянии как черные зловещие жучки, отделяющиеся от завывающих самолетов и падающие на дымящуюся землю. Дрожат стекла, наполняя сердце леденящим ужасом. Кажется, горит все кругом. Все соседи нижнего этажа нашего дома собрались в коридор, так нам наивно кажется безопаснее – стоять во время бомбежки защищенными стеной дома. Стоим тихо, безмолвно, вздрагивая при каждом все сотрясающем взрыве, дети и те молчат. Я решила домой больше пока не приходить. Захватила с собой портфельчик с небольшим в нем содержимым и пошла на работу. Ночь прокоротала на диване в донорском отделе вместе с врачом Ключаревой. В 5 ч. утра переливали кровь раненым, привозимым в клинику.
28 июня 1941 г. Ночь была страшной и жуткой, как в тяжелом кошмаре сна. С наступлением темноты началась сильнейшая бомбежка – массовый налет вражеских машин. Приказано спуститься в бомбоубежище, находящееся в одном из старинных капитальных зданий 2-й советской больницы. Слышим отдаленный грохот, заглушаемый толстыми, со сводами, мрачноватыми стенами. Боимся прямого попадания. Плачут дети, кто-то просит пить, в убежище полутьма, сюда же приносят рожениц из родильного отделения, находящегося в верхнем этаже этого здания.
Наконец, в дверях убежища возникает парторг Баловнев, сделавший предварительную вылазку, и кричит: «Товарищи, выходите!» Выходим из убежища и сначала не можем понять, день это или ночь – так светло от зарева горящих по соседству зданий. Через время пожар, наконец, стихает – непосредственная опасность для нашей клиники миновала. Враг улетел, сделав свое черное дело. Больных опять разносим по местам, причем в этом деле нет никаких привилегий старшим по работе.
Ассистент Пастухова просила меня принимать и сортировать всех поступающих раненых. Их много. Весь пол огромного санпропускника в полуподвальном помещении клиники заполнен носилками с ними, многие находятся в бессознательном состоянии, не могут даже назвать своего имени. Среди них женщины, дети, старики.
30 июня 1941 г. Утром некоторые работники нашей станции переливания крови не пришли на работу совсем, некоторые опоздали. Кое-кто из медперсонала ушел за город с детьми.
В 9 ч. была тревога. Наш заведующий, Вирин Илья Яковлевич, он же ассистент хирургической клиники, по мобилизации уходит работать в госпиталь.
В первый момент оставшиеся растерялись, – что делать?
Аспирант хирургической клиники врач Киселев Анатолий Ефимович, наш инициативный, энергичный общественник-комсомолец стал действовать, как ему подсказывает долг комсомольца и взял инициативу по работе в свои руки.
К осени 1941-го у нас стояли очереди. Школьники, старики, женщины с детьми на руках – все хотели помочь. Как-то пришёл седой учитель истории: «Мои ученики воюют. Пусть моя кровь станет для них страницей учебника – о том, как побеждали». Его слова я записала в дневник. Это была наша общая правда: каждая пробирка становилась патроном в борьбе за жизнь.
К 1942 году наш опыт переняли по всему Союзу. Киселев разработал инструкции для полевых станций: как хранить кровь в термосах, как организовать забор в палатках. Помню его доклад в Москве: «Смоленские методики позволили сократить смертность от кровопотерь на 40%». После этого к нам пришла правительственная телеграмма: «Ваш труд – такой же подвиг, как штыковая атака».
Май 1945-го. Когда объявили Победу, мы с Киселевым собрали сотрудников. Зачитали приказ о наградах: 18 человек получили медаль «За победу над Германией», 8 — «За доблестный труд». Среди них — лаборант Вася Смирнов, который терял зрение от микроскопов, но не ушёл со смены; медсестра Тоня Белова, вынесшая раненых из-под обстрела...
Сегодня, спустя десятилетия, я прошу вас: когда будете проходить мимо здания станции на улице Фрунзе, остановитесь. Вспомните обычных смолян, которые здесь под свистом бомб становились героями невидимого фронта. Они не брали высоты, но ежедневно давали другим шанс её взять.
